четверг, 7 февраля 2019 г.

Ещё раз о ГУМе и В.Г. Шухове

Предлагаю читателям блога сокращённую авторскую версию статьи "Чего не придумывал Шухов, или Ещё раз о перекрытиях Верхних Торговых рядов в Москве", опубликованной в сборнике "Архитектурное наследство" (вып. 69. СПб.: Коло, 2018. С. 148-159).

В одной из публикаций мне уже приходилось касаться темы авторства знаменитых перекрытий ГУМа, которые почти неизменно фигурируют в литературе как "шуховские". Внимательный анализ литературы и проведённые архивные исследования позволяют не только опровергнуть это заблуждение, но и объяснить его природу. 

План Верхних торговых рядов по первому этажу

Верхние торговые ряды на Красной площади, более известные сегодня под советским названием ГУМа (Государственного универсального магазина), были построены в 1889--1893 годах по проекту Александра Никаноровича Померанцева (1849--1918). Композиция грандиозного здания включает в себя три параллельно расположенных пассажа, соединённых тремя же поперечными проходами. В своей диссертации, посвящённой пассажам как особому типу общественного здания в московской архитектуре конца XIX—начала ХХ века, И.А. Прокофьева описала его типологические признаки следующим образом: это симметричное уличное пространство, предназначенное для организованной розничной торговли, освещенное верхним светом, открытое исключительно для пешеходного движения и предполагающее выделение публичной зоны внутри частного владения[1]. Подобные публичные пространства получили распространение в крупных европейских городах по крайней мере с 20-х годов XIX столетия и в скором времени появились в Москве (Голицынская галерея, арх. М.Д. Быковский, 1842, не сохр.) и Петербурге (пассаж на Невском проспекте, арх. Р.А. Желязевич, С.С. Козлов, 1846–1848, перестроен). Но ко времени проектирования новых Верхних торговых рядов тип пассажа развился из перекрытой улицы с магазинами в самостоятельное сооружение, в структуре которого могли пересекаться несколько галерей с верхним светом. На рубеже 1870-х годов в центре Милана возник эталон такого «дворца культуры потребления» индустриальной эпохи -- Галерея Виктора Эммануила II (арх. Дж. Менгони, 1865–1877).
Творение Менгони (трагически погибшего на строительной площадке и не увидевшего галерею завершённой) было призвано впечатлять современников. Причём, самый большой эффект производили светопроницаемые перекрытия, спроектированные для миланской галереи парижским инженерным бюро “Henry Joret[2]. Основу их конструкции составляет металлический каркас на клёпаных арочных фермах, благодаря чему форма фонаря уподобляется полуциркульному своду. Такое решение смотрится значительно выигрышнее более распространённого в пассажах двускатного покрытия на фермах системы Полонсо. 
Фрагмент светопроницаемого перекрытия Галереи Виктора Эммануила II.
Источник фото 
 По мысли У. Брумфилда, А.Н. Померанцев прямо подражал сооружению Менгони[3]. Так или иначе, но с миланской галереей он был хорошо знаком ещё до начала работы над Верхними торговыми рядами – как пенсионер Академии художеств, в течении нескольких лет (1878—1883) проживший в Италии. Думается, что степень влияния миланского образца не стоит преувеличивать, ведь Померанцев проектировал здание, более крупное и вписанное в иную градостроительную ситуацию. Главный фасад Верхних торговых рядов параллелен оси пассажей и не акцентирован их открытыми торцами-порталами. Другим отличием Верхних торговых рядов от большинства европейских пассажей, включая галерею Менгони, явился ступенчатый профиль пассажной линии: Померанцев сделал открытым функционирование третьего этажа за счет устройства продольных галерей[4]. Третьей оригинальной особенностью московских рядов стала конструкция светопроницаемых перекрытий, ведь сходство с фонарями миланской галереи здесь чисто внешнее. Каркас миланского перекрытия представляет собой систему клепанных металлических арок, жестко закрепленных в кладке стен и соединенных между собой продольными связями[5]. Московские ряды были перекрыты значительно более лёгкими сводами, устойчивость которой обеспечена диагональными затяжками, пронизывающими пространство внутри свода, но почти незаметными снизу.
Интерьер центрального пассажа Верхних торговых рядов. Фото 1890-х гг.  

Надо сразу оговориться о том, что на неоднократно опубликованном проекте стоит подпись одного Померанцева. Очевидно, что конструкции перекрытий разрабатывались специалистами соответствующего инженерного профиля. Но кем именно? Авторы подавляющего большинства имеющихся публикаций единодушны: перекрытия Верхних торговых рядов сооружены по проекту инженера В.Г. Шухова. И.А. Петропавловская утверждает даже, что Шухов «спроектировал и руководил строительством» этих перекрытий в качестве главного инженера фирмы А.В. Бари[6]. При этом ни один из исследователей, участвующих в данном консенсусе, не приводит каких-либо документальных подтверждений такой атрибуции. в упоминавшейся диссертации И.А. Прокофьевой читаем: «Следует отметить, что впервые применённые В.Г. Шуховым на Нижегородской выставке, а затем в пассаже Верхних торговых рядов, арочные конструкции с тягами являются первыми арочными конструкциями с односторонними выключающимися связями»[7]. Таким образом, события в изложении Прокофьевой получают обратное течение: в 1894 году, когда начались работы по проектированию сооружений выставки в Нижнем Новгороде[8], Верхние торговые ряды уже были построены и открыты для посетителей.
На фоне многочисленных повторений тезиса о Шухове как соавторе Померанцева одиноко звучит голос С.К. Романюка, который писал: «Часто пишут о непосредственном участии известного инженера В.Г. Шухова в строительстве Верхних торговых рядов, а некоторые авторы даже сообщают о том, что Померанцев специально пригласил его на строительство. Однако Шухов не работал на Красной площади: стеклянные перекрытия пассажей и залов были спроектированы инженерами Петербургского металлического завода и исполнены там же. Но принципы конструкций были шуховские, и Шухов вместе с другим известным инженером А.Ф. Лолейтом консультировал проект»[9]. К сожалению, текст путеводителя Романюка также не снабжён научно-справочным аппаратом. Тем не менее, наличие альтернативной атрибуции, выдвинутой Романюком, в совокупности с массой противоречий у авторов, указывавших в качестве автора перекрытий В.Г. Шухова, показались мне достаточным поводом для того, чтобы попытаться исследовать вопрос глубже, на архивном материале.
Интерес к персоне Владимира Григорьевича Шухова, скончавшегося в 1939 году, возник, по-видимому, в первые послевоенные годы. Наряду с М.В. Ломоносовым, И.И. Ползуновым, И.П. Кулибиным и другими отечественными изобретателями, Шухов должен был в контексте новой конфронтации с Западом наглядно иллюстрировать тезис о самодостаточности русской технической мысли. В 1950 году вышла в свет небольшая книга И.Я. Конфедератова[10], за которой вскоре последовала полноценная монография А.Э. Лопатто[11]; ни один из этих авторов ничего не написал об участии Шухова в проектировании ГУМа. Традиция ассоциировать пассажи главного советского универмага с его конструкторской деятельностью, по-видимому, восходят к напечатанной в виде брошюры стенограмме публичной лекции И.Г. Васильева «Владимир Григорьевич Шухов – выдающийся учёный-инженер». В ней указывается на то, что Шуховым в 1890-х годах была теоретически обоснована рациональность лёгких арочных перекрытий с пояснением: «Такие конструкции применены в остеклённых перекрытиях ГУМа на Красной площади в Москве»[12]. Надо подчеркнуть, что из текста Васильева совсем не следует, что данные перекрытия были созданы Шуховым; автор лишь даёт отсылку к хорошо известному публике примеру использования аналогичных конструкций. Однако слово, сказанное мимоходом, может отозваться неожиданным образом.    
В книге о Шухове, созданной его учеником и сотрудником Г.М. Ковельманом, история о теоретической и практической работе Владимира Григорьевича над усовершенствованием арочных ферм описана с большей, чем у Васильева, детализацией. «Эта система, -- пишет Ковельман, уже напрямую говоря о перекрытиях ГУМа, -- называется шуховской независимо от наличия аналогичной привилегии “Товарищества Санкт-Петербургского Металлического завода”, так как В.Г. Шухов первый дал детальный анализ покрытий с перекрёстными затяжками и первый широко внедрил их в практику»[13]; и далее: «Конструкции и чертежи покрытия были изготовлены Петербургским металлическим заводом при консультации автора системы, а также, насколько нам известно, А.Ф. Лолейта»[14]. Выходит, что Шухов, по Ковельману, не проектировал конструкции ГУМа, но должен быть признан их автором. Стоит признать: такая ситуация не совсем проста для понимания. Так насколько вообще стоит доверять изложенному Ковельманом?
Во-первых, оборот «насколько нам известно» вкупе с отсутствием ссылки на источник информации позволяет рассматривать его сообщение как не вполне достоверное. Далее, убедительность слов Ковельмана дополнительно снижается упоминанием А.Ф. Лолейта в контексте разговора о световых перекрытиях. Дело в том, что Лолейт занимался теорией железобетона, а на практике трудился в Акционерном обществе для производства бетонных и других строительных работ «Юлий Гук и Ко». Для здания Верхних торговых рядов он спроектировал мостики, соединившие верхние галереи пассажей, и чашу для фонтана, однако к перекрытиям едва ли имел отношение[15]. Трудно отделаться от подозрения, что Ковельман не очень ясно представлял себе процесс строительства Верхних торговых рядов, в котором сам участия не принимал. Приходится констатировать, что версия Ковельмана основана на недостаточной осведомлённости её автора, желавшего при этом лишний раз подчеркнуть профессиональную значимость Шухова.
Схема конструкций павильона с висячим сетчатым перекрытием для Всероссийской выставки в Нижнем Новгороде 1896 г. Проект В.Г. Шухова.
Но что имели в виду Васильев и Ковельман, упоминая о теоретическом обосновании Шуховым рациональности конструкций, которые оба этих автора связали с перекрытиями Верхних торговых рядов? Речь идёт о вышедшей в 1897 году брошюре В.Г. Шухова под названием «Стропила. Изыскание рациональных типов прямолинейных стропильных ферм и теория арочных ферм». В предисловии к ней вице-председатель Политехнического общества профессор П.К. Худяков писал, имея в виду впечатления от Нижегородской выставки: «Наблюдателя поражали как легкие арочные стропила, которые перекрывали главное здание машинного отдела и были исполнены С.-Петербургским металлическим заводом, так и оригинальные по новизне формы и легкости конструкции арочные и висячие сетчатые покрытия системы Шухова, которые были впервые введены в практику строительного дела и представлены в целом ряде зданий выставки строительной конторой инженера А.В. Бари»[16]. Из приведенной цитаты явно следует, что речь идет о двух разных конструкциях – арочных стропилах и сетчатых покрытиях, причем понятие «системы Шухова» применяется лишь ко вторым. Из брошюры также нельзя составить мнения о том, что Шухов присваивает себе изобретение арочных стропил с затяжками, он лишь предлагает и обосновывает расчетами способы их более рационального проектирования. Таким образом, становится видно, что и Ковельман, и Васильев (а за ними, например, И.А. Прокофьева, как было показано выше) пренебрегли хронологией событий, поменяв местами Верхние торговые ряды и выставочные павильоны в Нижнем Новгороде; шуховские покрытия, впервые явленные на выставке в Нижнем в 1896 году, и арочные перекрытия с затяжками; факт изобретения определённого типа конструкций и факт рационализации уже внедрённого и апробированного. Ещё один нюанс, мимо которого почему-то прошли все коллеги, отождествившие московские и нижегородские конструкции на затяжках со схемами подобных перекрытий из брошюры Шухова, состоит в разительно отличающихся пропорциях дуги. У Шухова, не только в таблицах к его печатной работе, но и в последующих проектах промышленных сооружений[17], она гораздо более пологая, чем в конструкциях Санкт-Петербургского металлического завода, дающих в сечении почти половину окружности.
Схема конструкций павильона с арочным перекрытием на затяжках для Всероссийской выставки в Нижнем Новгороде 1896 г. Проект Санкт-Петербургского Металлического завода.


Интересно отметить, что к брошюре «Стропила» апеллирует в своей книге о прадеде Е.М. Шухова, почему-то полагая эту работу теоретическим описанием опыта по созданию перекрытий Верхних торговых рядов[18]. Приняв это соображение как несомненный факт, исследовательница цитирует описание «перекрытий Шухова» из очерка А.С. Размадзе 1893 года, хотя в самом очерке о Шухове нет ни слова[19].  


Схема арочной дуги с затяжками из брошюры В.Г. Шухова «Стропила».
        
Но, быть может, Шухов некоторым образом всё-таки оказался причастным к перекрытиям ГУМа? Удивительно, но авторы, писавшие об этом сюжете, любыми способами стремились вписать в него выдающегося инженера – если не в роли автора-проектировщика, то хотя бы в качестве эксперта, консультировавшего инженеров Санкт-Петербургского металлического завода. Не станем довольствоваться молчанием о таком сотрудничестве корпоративной памяти предприятия[20]. Существенный вопрос, который стоило бы задать в связи с гипотезой о Шухове-консультанте, касается его профессиональной репутации в интересующий нас период. Иначе говоря, имелись ли основания около 1890 года видеть в нём крупного специалиста по стальным перекрытиям? Насколько известно из биографии Шухова, в 1880-х годах он специализировался на разработках, связанных с нефтяной промышленностью, проектировал магистральные трубопроводы, резервуары и т. п. Именно в этой области инженерии находятся достижения Шухова этого времени, тогда как в сфере конструирования ферм (в частности, мостовых) «блистали» другие: например, профессор Н.А. Белелюбский[21].
В ЦГА г. Москвы хранится фонд Общества Верхних торговых рядов, который включает протоколы соединённых заседаний Совета и Правления означенного Общества, а также заседаний Техническо-строительной комиссии по постройке нового здания рядов. Из этих документов можно видеть, что вопрос о сооружении светового перекрытия впервые возник в июле 1890 года, когда архитектор А.Н. Померанцев представил вниманию заказчика чертежи и пояснительную записку к ним. Причём в первоначальном варианте это должны были быть двускатные фонари на фермах системы Полонсо[22]. Имея на руках эти материалы, Правление приняло решение «разослать копии чертежей и записки наиболее известным фирмам с целью вызвать конкуренцию как в конструкции, так и относительно цены»[23]. На предложение откликнулись шесть компаний: «Братья Бромлей», «Стефенсон и Леман», Коломенский машиностроительный завод, «Добров и Набгольц», «Фицнер и Гампер», Санкт-Петербургский металлический завод. Сетуя на нерадивость предпринимателей, не представивших в своих заявках расчётов сопротивления и даже (за единственным исключением) конструктивных чертежей, Правление Общества Верхних торговых рядов склонилось в пользу предложения, поступившего из Коломны[24]. Однако при последовавшем в октябре 1890 года «сличении смет» более выгодными оказались предложения фирмы «Братья Бромлей» и Санкт-Петербургского металлического завода. Несмотря на то, что во втором случае цена была более высокой, Совет и Правление Общества прислушались к мнению архитектора Померанцева, который «довёл до сведения собрания, что система перекрытий, предлагаемая Санкт-Петербургским металлическим заводом, при лёгкости своей имеет за собой весьма важные достоинства со стороны подачи света»[25].
Это столичное предприятие, выполнявшее преимущественно военные заказы, славилось и своими успехами в области строительной инженерии. Среди новаторских сооружений, сконструированных заводскими инженерами, -- павильоны Сенного рынка (арх. И.С. Китнер, инж. Г. Паукер и О. Крель, 1883—1886, не сохр.) и оранжерея-лечебница для Таврического дворца в Петербурге (арх. В.П. Самохвалов и Н.В. Смирнов, 1888—1889, перенесена в Ботанический сад в 1926-м). Выбирая между наиболее дешёвым и лучшим, москвичи решили воочию ознакомиться с готовыми(!) фермами на Санкт-Петербургском металлическом заводе[26]. Одновременно с этим Померанцев вышел к заказчику с предложением отказаться от первоначального варианта перекрытий с прямыми стропилами в пользу дугообразных, поскольку такая система, хотя и дороже, но предпочтительнее «по отношению изящества»[27]. Понимавшие важность экономии московские купцы колебались в принятии окончательного решения. Они ограничились тем, чтобы «предложить заводчикам [рассчитать оба варианта] и, если дугообразная окажется сильно дороже, то остаться при проектированной “системе Полонсо”»[28].
10 октября 1890 года возвратившиеся из Петербурга члены Совета Общества Верхних торговых рядов С.М. Мусорин, Н.С. Сергеев, А.Н. Прибылов, а также директора Правления И.С. Титов и П.М. Калашников отчитались об увиденном ими на заводе. По их словам, «по отношению светопроницаемости перекрытия эти не оставляют ничего лучшего», но представители завода отказались допустить бывшего с ними инженера[29] к присутствию на испытаниях конструкций, пообещав вместо этого предоставить заключение профессора Н.А. Белелюбского. В ответ москвичи выдвинули условие, согласно которому любые рекомендованные экспертом изменения в конструкции должны будут производиться заводом без увеличения сметы[30]. 
Из этого сообщения следует важный для нас вывод о том, что, с технической точки зрения, перекрытия, показанные москвичам, не были специальной разработкой по их (тогда ещё не состоявшемуся) заказу. И в самом деле, в архивном фонде Санкт-Петербургского металлического завода хранится комплект чертежей-синек, представляющий дугу арки, свободную, а в одном варианте стянутую «одною парою струн», т. е. снабжённую затяжками аналогично будущим перекрытиям Верхних торговых рядов[31]. Судя по тому, что датированы чертежи 1890 годом, петербуржцы ещё до получения московского заказа экспериментировали с фермами на затяжках. Можно предположить, что потенциальным заказчикам были продемонстрированы конструкции, изготовленные для упоминавшейся оранжереи при Таврическом дворце. Это сооружение занимает весьма скромное место в истории отечественной архитектуры и обычно упоминается исследователями в связи с личностью Николая Васильевича Смирнова (1851—1925), военного инженера, построившего в Петербурге также несколько общественных зданий и доходных домов в качестве подрядчика[32]. Однако сотрудничество Н.В. Смирнова с Санкт-Петербургским металлическим заводом не ограничивалось вопросами постройки оранжерей. Одно из архивных дел заводского фонда, датированных 1893 годом, имеет название «Чертёж Верхних торговых рядов в Москве от инженера Н.В. Смирнова»[33], что позволяет сделать вывод о его причастности к выполнению интересующего нас заказа.
Дуга арки предположена стянутою одной парой струн. Чертёж из фонда СПб Металлического завода, 1890 г. Источник: ЦГИА СПб
Большая субтропическая оранжерея Ботанического сада в Санкт-Петербурге (изначально -- оранжерея-лечебница для Таврического дворца). Источник фото  
О том, что Товарищество Санкт-Петербургского металлического завода получило и успешно выполнило заказ на производство и монтаж перекрытий Верхних торговых рядов, свидетельствует не только очерк А.С. Размадзе, но и заводские бухгалтерские книги, хранящиеся в ЦГИА СПб и содержащие пунктуальные записи о взаиморасчётах с клиентами, в числе которых до 1893 года фигурирует и Общество Верхних торговых рядов[34]. Нет ничего удивительного в том, что световые перекрытия Верхних торговых рядов не фигурируют в «Списке железных стропил и зданий, построенных по проектам Шухова В.Г. конторой инженера Бари А.В. с 1885 по 1920 гг.»[35].  
Таким образом, распространённое мнение о световых фонарях ГУМа как «шуховских», стоит признать историческим недоразумением, которое на протяжении десятилетий поддерживалось в том числе и историками архитектуры.



[1] Прокофьева И.А. Пассаж как новый тип общественно-торгового сооружения Москвы XIX начала ХХ века. Дисс. на соиск. уч. степ. кандидата архитектуры. М.: [б. и.], 1999. С. 10.
[2] Stoyanova I. The iron-glass roof of the Milan Gallery Vittorio Emanuele II: knowing the past, understanding the present and preservation for the future, in: Brebbia, C.A.; Hernandez, S. (eds.) Structural Studies, Repairs and Maintenance of Heritage Architecture XIV. WITpress, 2015, p. 78.
[3] Брумфилд Уильям К. Верхние торговые ряды в Москве: проектирование центров розничной торговли // Предпринимательство и городская культура в России, 1861–1914 / Под ред. У. Брумфилда, Б. Ананьича, Ю. Петрова. М.: Три квадрата, 2002. С. 230.
[4] Шумилкин С.М. Торговые комплексы Европейской части России конца XVIII — начала ХХ вв. (типология, архитектурно-пространственное развитие): Диссертация на соискание ученой степени доктора архитектуры. М.: [б. и.], 1999. С. 243.
[5] Stoyanova I. Ibid., pp. 79–80.
[6] Петропавловская И.А. Летопись инженерной и научной деятельности почётного академика В.Г. Шухова. М.: Фестпартнер, 2014. С. 45-46.
[7] Прокофьева И.А. Указ. соч. С. 84.
[8] Никитин Ю.А. Выставочная архитектура России XIX начала ХХ в. СПб.: Коло, 2014. С. 237.
[9] Романюк С.К. Кремль. Красная площадь. М.: Москвоведение, 2004. С. 251-252.
[10] Конфедератов И.Я. Владимир Григорьевич Шухов. М.: Изд. и тип. Госэнергоиздата, 1950.
[11] Лопатто А.Э. Почётный академик Владимир Григорьевич Шухов – выдающийся русский инженер. М.: Изд-во АН СССР, 1951.
[12]Васильев И.Г. Владимир Григорьевич Шухов – выдающийся учёный-инженер: Стенограмма публичной лекции. М.: Знание, 1954. С. 22.
[13] Ковельман Г.М. Творчество почетного академика инженера Владимира Григорьевича Шухова. М.: Госстройиздат, 1961. С. 107, примеч.
[14] Там же. С. 108.
[15] Лопатто А.Э. Артур Фердинандович Лолейт. К истории отечественного железобетона. М.: Изд-во литературы по строительству, 1969. С. 26.
[16] [Шухов В.Г.] Стропила. Изыскание рациональных типов прямолинейных стропильных ферм и теория арочных ферм действительного члена Политехнического общества инженер-механика В.Г. Шухова. М.: Изд. Политехнического общества, 1897. с. 3.
[17] АРАН, ф. 1508, оп. 1, д. 57: Расчёты В.Г. Шухова на металлические конструкции, построенные по его проектам с 1896 по 1906 гг., в том числе: железные здания, здания с арочными покрытиями и стропила. Автограф.
[18] Шухова Е.М. Владимир Григорьевич Шухов. Первый инженер России. М.: Изд-во МГТУ им. Н.Э. Баумана, 2003. С. 102, 104.
[19] [Размадзе А.С.] Торговые ряды на Красной площади в Москве. Киев: Изд. П.М. Калашникова, 1894. С. 48-50, 61-64.
[20] Боженкова М.И. Ленинградский Металлический завод. СПб.: ТО «Пальмира», 1997. С. 31-32; Ленинградский металлический завод им. Сталина (история завода в иллюстрациях). Л., 1957. С. 36.
[21] Лопатто А.Э. Н.А. Белелюбский. Жизнь и творчество. М.: Стройиздат, 1975.
[22] ЦГА г. Москвы. Ф. 173. Оп. 173. Оп. 1. Д. 6. Л. 15 об.; 7, л. 41.
[23] ЦГА г. Москвы. Ф. 173. Оп. 173. Оп. 1. Д. 8. Л. 41.
[24] ЦГА г. Москвы. Ф. 173. Оп. 173. Оп. 1. Д. 8. Л. 117 об, 118.
[25] ЦГА г. Москвы. Ф. 173. Оп. 173. Оп. 1. Д. 8. Л. 152, 159 об.
[26] ЦГА г. Москвы. Ф. 173. Оп. 173. Оп. 1. Д. 8. Л. 159 об.
[27] ЦГА г. Москвы. Ф. 173. Оп. 173. Оп. 1. Д. 6. Л. 15 об, 16.
[28] ЦГА г. Москвы. Ф. 173. Оп. 173. Оп. 1. Д. 6. Л. 15 об.
[29] Есть основания предполагать, что в этой роли выступил штатный техник Московской городской управы В.К. Шпейер. 
[30] ЦГА г. Москвы. Ф. 173. Оп. 1. Д. 8: Протоколы соединённых заседаний Совета и Правления Общества Верхних торговых рядов. Л. 161, 161 об.
[31] ЦГИА СПб. Ф. 1357. Оп. 6. Д. 121: Дуга арки предположена стянутою одною парою струн, 1890.
[32] Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX—начала ХХ века: Справочник / Под общ. ред. Б.М. Кирикова. СПб.: Пилигрим, 1996. С. 281-282; Кирикова Л.А., Кириков Б.М. Забытое имя [Об Н.В. Смирнове] // Краеведческие записки. Исследования и материалы. Вып. 2. СПб., 1994. С. 266.
[33] ЦГИА СПб. Ф. 1357. Оп. 10. Д. 586: Чертёж Верхних торговых рядов в Москве от инженера Н.В. Смирнова № 627 (1893).
[34] ЦГИА СПб. Ф. 1357. Оп. 1. Д. 4. Л. 51; Д. 5. Л. 144 об., 145; Д. 6. Л. 110 об, 111.
[35] АРАН. Ф. 1508. Оп. 1. Д. 69: Список железных стропил и зданий, построенных по проектам Шухова В.Г. конторой инженера Бари А.В. с 1885 по 1920 гг.


вторник, 14 августа 2018 г.

Аудиторный корпус Высших женских курсов на Девичьем поле: к истории постройки

Опубликовано: Архитектурное наследство / под ред. И.А. Бондаренко. Вып. 68. СПб.: Коло, 2018. С. 266-279.

Аудиторный корпус МВЖК. Арх. С.У. Соловьёв. Фото из архива М.В. Золотарёва

Здание, которому посвящена эта статья, является достаточно известным памятником московской архитектуры начала ХХ века. По сей день служа по своему первоначальному назначению в качестве одного из корпусов Московского педагогического государственного университета (МПГУ), оно находится в числе объектов культурного наследия федерального значения[1] и упоминается едва ли не во всех обзорных трудах по истории отечественной архитектуры указанного периода (на эти труды я, конечно, буду ссылаться в своём тексте). При этом публикаций, в которых была бы подробно описана история проектирования и строительства аудиторного корпуса Московских высших женских курсов (далее МВЖК), практически нет. В ходе исследования творческого наследия академика архитектуры Сергея Устиновича Соловьёва (1859—1912) мною был сделан доклад о корпусе на конференции [39], на основе которого затем возникла соответствующая глава в монографии об архитекторе, изданной в 2012 году [40, с. 182-207]. За время, истекшее с момента подготовки и выхода этих публикаций, мною были обнаружены и изучены новые архивные источники, позволяющие дополнить и уточнить некоторые данные; так что жанр этой статьи можно обозначить как повторение пройденного, но с багажом вновь выявленных данных и новых суждений[2].
На рубеже 1910-х годов С.У. Соловьёв почти одновременно получил заказы на проектирование двух крупных учебных зданий в Москве, которым было суждено стать его последними произведениями. В прошлой моей статье рассказывалось о строительстве корпуса Коммерческого института на ул. Зацепа [38]. Аудиторный корпус МВЖК, несмотря на близость проектной задачи, вытекавшую из функционального назначения, характеризуется существенно иным композиционным решением. Он хорошо заметен в прилегающей застройке, благодаря выступающей на перекрёсток купольной ротонде с дорической колоннадой, явственно напоминающей ордер Московского университета на Моховой.
Неоклассические формы, почти цитирующие университетское здание Д. Жилярди здесь, по-видимому, появились не случайно. Детальный разговор об архитектурных особенностях аудиторного корпуса МВЖК у нас впереди, но немаловажно отметить, что перед нами пример «говорящей архитектуры», намеренно подразумевающей сходство с прообразом. История МВЖК восходит к «Курсам профессора В.И. Герье», открытым ещё в 1872 году. Лекции для курсисток читали именитые профессора Московского университета, такие как Ф.И. Буслаев, В.О. Ключевский, Н.С. Тихонравов и другие; во главе Педагогического совета курсов находился историк С.М. Соловьёв. Закрытые в царствование Александра III ввиду нарастания революционной активности студенчества, курсы были возрождены в апреле 1900 года по постановлению Государственного совета уже в статусе женского университета.


С.У. Соловьёв (1-й слева) и С.А. Чаплыгин (2-й слева) на строительстве аудиторного корпуса МВЖК. 1910 г. Фото из архива М.В. Золотарёва

Главнейшей проблемой, вставшей перед профессором Сергеем Алексеевичем Чаплыгиным (1869—1942), занявшим пост директора МВЖК в 1905 году, являлось отсутствие у курсов собственных помещений. В фондах Строительного отделения Московской городской управы и Московских Высших женских курсов в Центральном государственном архиве (ЦГА) г. Москвы отложились материалы, позволяющие восстановить хронику строительно-хозяйственной деятельности администрации курсов во главе с С.А. Чаплыгиным и, кроме того, разрешить некоторые атрибуционные вопросы.
Из документов архивного дела узнаём, что ещё в 1899 году статским советником Владимиром Ивановичем Астраковым были завещаны московскому городскому самоуправлению 100 тысяч рублей на устройство «женского Университета» [17, л. 16]. В дополнение к этому 14400 рублей были пожертвованы душеприказчиком скончавшейся в 1899 году известной московской благотворительницы А.К. Медведниковой Николаем Алексеевичем Цветковым [18, л. 23, 31], а позднее, на оборудование Физического корпуса, было выделено ещё 50000 рублей из казны [18, л. 27]. В январе 1907 года городом в вечное безвозмездное пользование МВЖК был выделен участок в Хамовнической части площадью 5000 кв. саженей, что зафиксировано актом землеотвода за подписью городского землемера О. Хауке [17, л. 19; 25, с. 3-4]. В следующем, 1908 году, из бюджета Общества доставления средств Высшим женским курсам, ведавшего общежитием и прочими вопросами бытового устройства учениц, на нужды строительства будут переданы ещё 22000 руб. [10, с. 6].
К застройке участка было преступлено незамедлительно. 10 марта 1907 года в Строительное отделение управы было подано прошение относительно постройки каменного двухэтажного с полуподвалом здания для Физико-химического института МВЖК. 4 апреля последовало ещё одно ходатайство – по поводу двухэтажного здания анатомического театра. В обоих случаях подателем прошений выступил тридцатичетырёхлетний архитектор Александр Николаевич Соколов (1873—1951) [21, л. 13], однако предварительный проект Физико-химического института был составлен физиком А.А. Эйхенвальдом, Соколов занимался его детальной разработкой [31, с. 224]. На проекте анатомического театра торцевой фасад, скруглённый в виде полуротонды, обработан пилястрами, но ни капители, ни базы, ни наличники окон и портал входа никак не детализированы. В феврале, марте и августе следующего года Соколовым были поданы прошения в связи с постройкой деревянных навеса и служб [22].
Начатая спустя три года постройка аудиторного корпуса стала кульминацией процесса освоения отведённого МВЖК участка. Впоследствии, в самый канун Первой мировой войны, Чаплыгину ещё удастся возвести здание Института судебной медицины (арх. А.Н. Соколов, 1913—1914), примкнувшее к анатомическому театру по южной границе владения [20], и на этом строительная деятельность курсов завершится.


А.Н. Соколов. Проект анатомического корпуса МВЖК. 1907 г. Поэтажные планы. Фасад со стороны Трубецкого переулка. ЦГА г. Москвы
А.Н. Соколов. Проект анатомического корпуса МВЖК. 1910 г. ЦГА г. Москвы
Анатомический корпус МВЖК. Общий вид со стороны Трубецкого переулка, на заднем плане виден уже возведённый аудиторный корпус. Фото начала 1910-х гг. из архива М.В. Золотарёва
Особое место аудиторного корпуса в строительной истории владения заключается в том, что составление его проекта администрация курсов поручила не А.Н. Соколову, с которым постоянно сотрудничала, а стороннему архитектору с именем и высокой профессиональной репутацией. На счету С.У. Соловьёва к этому моменту был целый ряд успешных работ, близких по функциональному содержанию тому, что требовалось администрации Чаплыгина: перестройка здания Строгановского училища на Рождественке (1890—1892), корпус Донского ремесленного училища (1905), здание женского отделения Александровского коммерческого училища на Новой Басманной ул. (1904).    
8 декабря 1909 года дирекцией МВЖК было подано ходатайство в Строительное отделение городской управы о разрешении постройки трёхэтажного каменного частью с полуподвалом аудиторного корпуса [23, л. 1; 32, с. 534]. Приложенные к прошению проектные чертежи, включающие ортогональные проекции фасадов по улице и переулку, разрезы и поэтажные планы, подписаны рукой С.У. Соловьёва. Можно предположить причастность к их подготовке Сергея Александровича Торопова (1882—1964), впоследствии крупного усадьбоведа и специалиста по реставрации, который, по собственному признанию, до окончания УЖВЗ в 1910 году работал помощником С.У. Соловьёва [13, л. 8]. Утверждённый управой уже 11 декабря 1909 года [15; 23, л. 1], проект аудиторного корпуса обладал композицией, обусловленной в первую очередь особенностями участка. Характеризуя её, Е.А. Борисова, подчёркивала рациональность планировки здания «с большими трапециевидными в плане аудиториями, “веерообразно” расходящимися от вестибюля», указывая, что эти качества «целиком присущи уже ХХ веку» [26, с. 200]. В похожем смысле высказался и Г.И. Ревзин, который попытался подкрепить мнение о Соловьёве как об эпигоне пионеров неоклассики утверждением, что в основу плана аудиторного корпуса МВЖК легла «формула, найденная в неоклассических особняках с угловой ротондой» [42, с. 89]. В качестве конкретного композиционного прототипа был назван особняк Н.И. Миндовского в Мёртвом переулке (гр. инж. Н.Г. Лазарев, 1906), осуществлённый за три года до появления проекта Соловьёва. Эти суждения старших коллег сегодня представляются мне довольно спорными и вытекающими из факта недостаточной изученности профессионального кругозора отечественных архитекторов 1900—1910-х годов.
Планировочная схема, предложенная Соловьёвым, насколько мне удалось выяснить, изучая более ранние аналогичные по функции здания в России, действительно обладала оригинальностью в части расположения больших аудиторий в дугообразном объёме между «крыльями». При этом сама композиция корпуса может считаться вполне типичной для тех случаев, когда предполагалась застройка участка с острым углом. В томе «Архитектурной энциклопедии второй половины XIX века» Г.В. Барановского, посвящённом общественным зданиям, можно найти немалое количество похожих планировок: например, планы реальных училищ в Ганновере (арх. Дросте и Вильсдорф) [3, с. 314], Штутгарте (арх. Мейер) и Лейпциге (арх. Л. Хюльшнер) [3, с. 353]. Авторы указанных проектов рассматривали в качестве полезного пространства помещения, расположенные внутри крыльев, а доступ в них осуществлялся через парадную угловую часть (для администрации и учительского корпуса) и изнутри квартала (для учащихся). Особенно интересна схема лейпцигского училища, где наличествует тема дуги, заключённой между двумя крыльями здания (внутри неё помещена лестница). Кардинальным отличием средних школ от высших было отсутствие в номенклатуре их помещений крупных аудиторий. Однако здания университетов и академий, такие аудитории включавшие, практически всегда имели торжественную фронтальную композицию. Таким образом, планировка аудиторного корпуса МВЖК являет собой пример компромисса между функциональными потребностями с одной стороны, и градостроительными условиями, с другой.




С.У. Соловьёв. Проект аудиторного корпуса МВЖК. 1909 г. Разрез по продольной оси. План 1-го этажа. ЦГА г. Москвы

Здание реального училища в Лейпциге. Арх. Л. Хюльшнер. Поэтажные планы. Из "Архитектурной энциклопедии" Г. Барановского
Здание Этнологического музея в Берлине. Арх. Г. Энде и В. Бёкман. Из "Архитектурной энциклопедии Г. Барановского"
Библиотека Московского университета. Арх. К.М. Быковский, 1896--1900. Открытое письмо начала ХХ века
Тема угловой ротонды как своеобразного «шарнира», соединяющего крылья здания, вне всякого сомнения, была известна Соловьёву задолго до появления неоклассического особняка Н.И. Миндовского. И дело даже не в том, что это очень «московская» тема, звучащая в дворянских особняках классицизма, таких как, например, знаменитый дом И.И. Юшкова на Мясницкой, в котором размещалось УЖВЗ, и не менее примечательный дом А.К. Разумовского—Н.П. Шереметева на Воздвиженке, по соседству с которым Сергей Устинович снимал квартиру в начале 1900-х. Учитывая историзирующую направленность архитектуры аудиторного корпуса, ориентированной на образ старого университетского здания на Моховой, нельзя отрицать влияния на неё и этих образцов. К слову, нечто «баженовское» видится в конфигурации самой ротонды, которая в действительности представляет собой в плане овал. Такая деформация, вероятно, была вызвана остротой угла при стремлении выиграть полезную площадь внутренних помещений и добиться удачных пропорций при фронтальном взгляде на фасады по улице и переулку. Дело в том, что классицистические прототипы аудиторного корпуса, образуют угол, близкий к 90°. То же надо сказать и об упомянутом особняке Миндовского, и о здании Университетской библиотеки на Моховой (арх. К.М. Быковский, 1896—1900), по габаритам своим и функции гораздо ближе стоящем к аудиторному корпусу МВЖК. Исключением является здание Этнологического музея в Берлине (арх. Г. Энде и В. Бёкман, 1880—1886) [3, с. 48-49], которое, безусловно, было хорошо известно Соловьёву и не могло не повлиять на ход его мысли при разработке проекта с открытым внутренним двором.         
Как уже было сказано, проект довольно скоро прошёл процедуру утверждения в управе. Однако до начала строительного сезона оставалось ещё несколько месяцев, и за этот срок первоначальный замысел аудиторного корпуса подвергся существенным изменениям. В марте 1910 года в управу поступили проектные чертежи анатомического театра и аудиторного корпуса МВЖК. В первом случае речь, по-видимому, шла о перестройке: в новой версии проекта здание анатомического театра показано с несколько отличной от проекта 1907 года планировкой, а также детализированной обработкой полуротонды коринфскими пилястрами и квадровым рустом. Чертёж не подписан, имеется только штамп с датой утверждения проекта (5 марта) и визой С.У. Соловьёва, выступившего в данном случае в качестве архитектора управы [23, л. 8]. Реконструировать авторство проекта удалось, сопоставив дату утверждения на чертеже с информацией ведомости о ходатайствах на постройки, поданных в Московскую городскую управу с 1 по 8 марта 1910 года, опубликованной в журнале «Зодчий». В графе «Подпись на проекте» здесь указана фамилия Соколова [33, с. 120], что позволяет признать ошибочной встречающуюся в литературе атрибуцию анатомического театра МВЖК как постройки Соловьёва [37, с. 402][3].


С.У. Соловьёв. Проект аудиторного корпуса МВЖК, вариант 1910 г. (с перекрытым внутренним двором). Разрез по оси ротонды и большой аудитории. Планы 1-го и 2-го этажей. Из "Ежегодника Общества архитекторов-художников"

В новой редакции проекта аудиторного корпуса, утверждённой управой 29 марта 1910 года, предполагалось «внутренний двор сделать крытым и освещённым верхним и частью боковым светом» [19, л. 14; 24, л. 1].  Превращение двора в крытое фойе повлекло за собой частичное изменение планировки: был упразднён коридор, прежде необходимый для доступа в аудитории, что позволило увеличить глубину самих аудиторий[4]. Также увеличилась их высота и вместимость. В частности, центральная («большая») аудитория в позднем варианте проекта смогла вместить уже 1102 человека, вместо 914, предполагавшихся первоначальным проектом. Изменилось расположение выступавших во двор лестничных клеток, которые в новом проекте были перемещены ближе к ротонде. Взамен прозаичной лестничной клетки, фланкированной хозяйственными помещениями и связывавшей все три этажа, в новом варианте проекта возник вестибюль с эффектной необарочной лестницей, ведущей к Залу совета на втором этаже ротонды. Также был за ненадобностью упразднён проезд во двор, предусмотренный в первоначальной версии проекта со стороны переулка. Изменения коснулись и деталей фасадной обработки, но о них будет сказано ниже.
Надо заметить, что утверждённый вариант проекта тоже нельзя считать окончательным. На чертежах, опубликованных в Ежегоднике Общества архитекторов-художников за 1910 год и соответствующих реализованной отделке, появилась обработка стен атриума колоссальными колоннами композитного ордера, которые не были показаны на утверждённых управой чертежах [30, с. 127-131]. Таким образом, интерьер приобрёл сходство с колонными залами классицизма – в частности, с залом московского Благородного собрания М.Ф. Казакова (1784—1790-е гг.).


Скульптурный декор ротонды. Мастерская Ф.Ф. Кёнигседера. Современное состояние
Главным средством декоративной обработки фасадов аудиторного корпуса, наряду с ордерными деталями, служит скульптурный рельеф, что отвечает классицистической традиции. Вместе с тем, в сравнении с подлинными памятниками классицизма и ампира ощущается количественное изобилие декора, что свидетельствует о неизжитости свойственного архитектуре эклектики стремлению к максимальному заполнению фасадной поверхности. Многофигурные рельефные композиции образуют фриз между двумя рядами  окон ротонды, а также размещаются в полуциркульных нишах над окнами и между пилястрами ризалитов. Сюжетный репертуар скульптурных изображений отражает функциональное назначение учебного здания: это представленные в форме классического барельефа сцены, связанные с темой науки и образования. Скульптурное убранство корпуса было исполнено мастерской Ф.Ф. Кёнигседера, технически добротные, хотя и не выделяющиеся какой-либо творческой самобытностью произведения которой украшают целый ряд московских зданий первой половины 1910-х годов [29, с. 591].
Фасады крыльев здания по улице и переулку не обладают строгим стилевым оформлением. Мотивы ампира, которые господствовали в первоначальном варианте проекта, в осуществлённом виде соседствуют с элементами неоренессанса, трактованными в духе К.М. Быковского. Эта преемственность не случайна, Соловьёв являлся учеником Быковского [40, с. 17] и многое перенял от старшего мастера, особенно в части интерпретации классики. Весьма характерны, например, формы наличников-эдикул, которые на чертежах 1909 года завершались уступчатыми аттиками, а в окончательной версии получили раскрепованный антаблемент и «ренессансные» лучковые фронтоны. Похожим образом привычные для московского ампира вытянутые львиные маскароны на замках оконных перемычек уступили место более сочно вылепленным «сатирам». 


Внутриквартальный фасад со входом для учениц. Современное состояние
     
Внутренний вид большой аудитории. Фото начала ХХ в. из архива М.В. Золотврёва
Дворовый фасад здания МВЖК смотрится ещё более эклектичным, хотя скульптурный декор здесь отсутствует. Нижняя часть фасадной стены зрительно утяжелена за счёт применения стилизованного дощатого руста. Выше – доминирует тема аркады, лишённой какой бы то ни было ордерной обработки. Композиционные акценты сделаны по сторонам выступающей средней части устройством ризалитов с ордерной обработкой в виде трёхчетвертных колонн, однако классицистические и ренессансные формы (треугольные фронтоны, трёхчастные «термальные» окна и лежачие овальные) трактованы достаточно вольно. Из архитектуры венецианского барокко заимствован приём обработки муфтированными колоннами входных порталов (например, палаццо Реццонико Б. Лонгены и др.). Примечательно, что таким же образом Соловьёв решает и портал парадного входа в цоколе ротонды, инкрустируя откровенно барочный приём в безоговорочно ампирный контекст целого.
Все эти особенности архитектурной обработки фасадов и интерьера аудиторного корпуса, вкупе с приведённым выше предположением о, по-видимому, существовавшем у заказчиков или архитектора стремлении так или иначе уподобить здание университету на Моховой, приводят к заключению о том, что обращение к языку ампира в данном случае было не столько откликом на неоклассический импульс (конструкт, предложенный Г.И. Ревзиным), сколько ответом на техническое задание. Таким ответом, который мог быть сформулирован представителем поздней эклектики, мыслившим любое здание как состоящее из двух элементов – подчинённой функциональным условиям объёмно-планировочной структуры и художественной обработки фасадов в одном или нескольких известных стилях. Выбор последних продиктован при этом сугубо литературными соображениями. Подобно тому, как «русский стиль» в XIX веке отвечал сути православного храма, неоренессанс – здания банка, а необарокко – оперного театра, московский ампир у Соловьёва означает образовательное учреждение университетского типа.
Ещё одна коннотация, которую могли «вчитывать» в ампирные мотивы инициаторы строительства и автор проекта, связана с идеей локального патриотизма, или genius loci. Упоминание о той роли, которую сыграла подготовка векового юбилея Отечественной войны 1812 года в становлении московского неоклассицизма, является общим местом в литературе [26, с. 184; 35, с. 432]. Однако внимание к теме классицистического наследия в Москве пробудилось значительно раньше, так что связывать его с официальной риторикой военных торжеств и известным конкурсом на здание Музея 1812 года не обоснованно. Впрочем, мысль о том, что «первый этап стилевых поисков неоклассики был связан в 1900-е годы преимущественно с Москвой» [27, с. 99], не нова. Правда, само понятие «стилевых поисков» кажется в данном случае слишком обобщённым, в нём игнорируются существенные детали. В качестве иллюстрации к повествованию о московской неоклассике 1900-х принято упоминать об активной деятельности И.А. Фомина, опубликовавшего этапную статью в журнале «Мир искусства» [11], а также называть такие постройки, как павильон Скакового общества (арх. И.В. Жолтовский, 1903—1906) и всё тот же особняк Н.И. Миндовского 1906 года. Между тем, перечисленные сюжеты лишь условно могут считаться московскими, поскольку ни Фомин, ни Жолтовский с Лазаревым не были представителями московской архитектурной школы, все они в профессиональном плане сформировались в Петербурге, а значит и стилевые поиски их вырастали из иной, немосковской почвы. Иначе говоря, эти неоклассические штудии (по крайней мере, в случае Фомина и Жолтовского) вполне могут быть объяснены влиянием проповеди А.Н. Бенуа о ценности классического Петербурга и, в конечном итоге, классицизма как такового [4]. Но небезынтересно увидеть, была ли классицистическая традиция ценной в 1900-х годах для «коренных» представителей московской корпорации архитекторов; принадлежало ли классицистическим мотивам сколь-нибудь важное место в палитре их творчества?
На вопрос этот следует ответить утвердительно. В экспозиции Архитектурно-художественной выставки, открытой при II съезде русских зодчих в 1895 году, наряду с работами «эклектиков» -- М.Д. Быковского, Л.В. Даля, Н.И., Д.Н. и М.Н. Чичаговых, -- были представлены чертежи и рисунки мастеров классицизма -- Ф. Кампорези, А.Г. Григорьева и А.И. Мельникова [40, с. 37]. В архитектуре Москвы конца 1890-х годов классицистическая нота звучала со всей определённостью, благодаря К.М. Быковскому, вводившему в свои композиции непривычный для эклектики крупный масштаб деталей и монументально трактованный ордер. Эти черты присутствуют в облике зданий, спроектированных под его руководством для Московского университета, в том числе в упоминавшемся корпусе библиотеки и Клиническом городке медицинского факультета на Девичьем поле. С.У. Соловьёв был одним из ассистентов Быковского при разработке проекта Клинического городка и выступал ответственным организатором выставки при съезде 1895 года от МАО. В 1906 году он создал проект приюта для вдов и сирот художников им. П.М. Третьякова, решённый «в стиле Александра I» (проект этот не был реализован, а приют в Лаврушинском пер. был построен в 1909—1910 годах по проекту Н.С. Курдюкова в неорусском стиле) [16]. В феврале 1909 года, сочиняя программу для учащихся архитектурного отделения УЖВЗ, Соловьёв предлагает им «составить проект народной аудитории с библиотекой-читальней им. Н.В. Гоголя», решив его «в характере империи (выделено мной – И.П.) или конца XVIII в[ека] (постройки Казакова и Баженова)» [12, л. 73, 73 об]. Из этой формулировки следует, что ампир и классицизм рассматриваются автором задания как варианты для проектирования в стилях, утвердившегося в архитектурном образовании в период эклектики. Закономерно, что и сам Соловьёв, получив заказ на проектирование аудиторного корпуса в конце того же года, задумывает его фасад «в характере» университетского фасада Жилярди.     
Период строительства аудиторного корпуса МВЖК занял около двух лет и завершился в 1912 году, о чём гласит надпись римскими цифрами в лепном картуше над парадным входом. Осуществлением проекта Соловьёва занималась строительная контора Лазаря Борисовича Цигеля, офис которой располагался прямо в здании УЖВЗ на Мясницкой (бывшем доме Юшкова). О личности Л.Б. Цигеля известно немного. Весьма скудные биографические сведения о нём могут быть почерпнуты из личного дела, относящегося к советскому периоду [5, л. 2 об.][5], и рукописи книги М.А. Ицковича, потомка родственников Цигеля, любезно предоставленной автором [34, с. 8-10]. Из них следует, что Лазарь Борисович (Лейзер Борухович) родился в 1859 году, формального образования не имел, но уже в 23 года начал трудовую деятельность на поприще строительных подрядов в родном Белостоке. Капитал, заработанный в пору строительного бума 1890-х годов, позволил ему приобрести свидетельство купца 1-й гильдии и покинуть черту оседлости. В Москве Л.Б. Цигелю удалось стать одним из самых успешных предпринимателей, а его фирма находилась в числе лидеров отрасли, исполняя подряды на строительство самых крупных и заметных московских объектов, включая здание Московского купеческого клуба (ныне театр Ленком; гр. инж. И.А. Иванов-Шиц, 1907—1908) и Брянский (ныне Киевский) вокзал (инж. И.И. Рерберг, арх. В.К. Олтаржевский, 1911—1914).


Письмо Л.Б. Цигеля на фирменном бланке, адресованное директору МВЖК С.А. Чаплыгину. 1913 г. ЦГА г. Москвы
Получение Цигелем подряда на строительство аудиторного корпуса МВЖК в свете сказанного выглядит закономерностью и снова говорит о важности, которую придавала администрация курсов постройке этого здания на фоне остальных. Здесь будет кстати упомянуть о свидетельстве Ильи Александровича Голосова (1883—1945), впоследствии одного из крупнейших архитекторов авангарда, о том, что он «достраивал Высшие женские курсы на Девичьем поле» [8, л. 28; 14, л. 2]. Имя его, однако, в изученных мною архивных документах о постройке корпуса не фигурирует. Из этого позволительно заключить, что молодой Голосов мог сотрудничать в конторе Цигеля, которая, получив от заказчика утверждённый управой проект, брала на себя весь комплекс работ по постройке, включая изготовление рабочих чертежей, поиск субподрядчиков и поставщиков, и т.д.
Впрочем, на практике заказчик в лице директора МВЖК С.А. Чаплыгина неоднократно вмешивался в рабочий процесс. Благодаря этим эпизодам, когда поставщики оборудования и исполнители работ по отделке корпуса напрямую контактировали с администрацией учебного заведения, нам известны имена некоторых из них. В частности, мебель и прочие столярные работы внутри корпуса были исполнены фирмой Тимофея Филимоновича Тимонина [19, л. 9, 9 об, 10] и подрядчиком И.Е. Григорьевым [19, л. 31], кованые ограда и ворота изготовлялись на Металлическом заводе Э.Э. Бардорфа [19, л. 49], а по вопросу о поставке электрических машин для подъёма книг в библиотеке был устроен тендер, в котором конкурировали Отдел американских подъёмников «Отис» Товарищества Ж. Блок и Машиностроительный завод «Карл Флор» [19, л. 50, 57].


Интерьер фойе-атриума. Современный вид
Конструкции светового фонаря фойе-атриума. Современное состояние
Коснувшись темы подрядчиков и поставщиков на строительстве аудиторного корпуса МВЖК, нельзя обойти вниманием вопрос о конструкциях светового фонаря фойе и перекрытий больших аудиторий. Е.М. Шухова в книге, посвящённой жизни и творчеству прадеда, Владимира Григорьевича Шухова, сообщает, что все эти конструкции были изготовлены и смонтированы на месте «Строительной конторой инженера А.В. Бари», и что выбор этой фирмы был определён личным знакомством Чаплыгина с Шуховым, который занимал должность её главного инженера [46, с. 186-187]. Эта информация затем повторялась в обзорных работах [28, с. 23], хотя сама Е.М. Шухова, к сожалению, не указала её источник.
С.О. Хан-Магомедов как-то заметил, что авторство выдающегося инженера «очевидно» в гораздо большем количестве сооружений, нежели было названо самим Шуховым в перечне своих работ [44, с. 118]. Находя всё-таки невозможным для себя довольствоваться «очевидностями», особенно ввиду отсутствия в архивном деле о постройке аудиторного корпуса упоминаний «Строительной конторы инженера А.В. Бари», я постарался отыскать документы, подтверждающие или опровергающие написанное Е.М. Шуховой.    


Лист архивного дела с перечнем работ Конторы инженера А.В. Бари, в котором упоминается о выполнении конструкций для книгохранилища МВЖК. АРАН
И такой документ действительно существует. В личном фонде В.Г. Шухова в Архиве РАН, хранится дело под названием «Список железных стропил и зданий, построенных конторою инженера Бари А.В. с 1885 по 1920 гг.», в котором в разделе за 1911 год действительно фигурируют «стропила для здания Высших женских курсов: большая аудитория, 2 малых аудитории, средний зал с верхним светом» [2, л. 14, 14 об] и «конструкция колонн, балок и каркаса для полок в здании книгохранилища Высших женских курсов» [2, л. 16 об]. В качестве заказчика работ в обоих случаях фигурирует Л.Б. Цигель. Вероятно, этим и объясняется отсутствие каких-либо данных об участии конторы Бари в делах дирекции курсов: всё взаимодействие с этой фирмой осуществлял главный подрядчик. К началу 1910-х годов «Строительная контора инженера А.В. Бари» накопила богатый опыт проектирования и осуществления подобных конструкций, но почти исключительно в области промышленного и железнодорожного строительства [1]. Перекрытие аудиторного корпуса МВЖК стало одной из сравнительно малого числа работ фирмы, связанных с объектами гражданской архитектуры. Торжественное открытие аудиторного корпуса состоялось 5 октября 1913 года [43, с. 2], но С.У. Соловьёв, скончавшийся годом ранее, не увидел своё творение осуществлённым. Натурные фото постройки и репродукции проектных чертежей широко публиковались в профессиональной прессе ещё в период строительства, а после кончины архитектора подобные публикации продолжились, получив мемориальное значение. Вероятно, желанием отдать долг памяти зодчему, много потрудившемуся на благо города, было продиктовано и выдвижение аудиторного корпуса МВЖК на муниципальную премию за красивые фасады в 1913 году [45, с. 16]. По итогам конкурса постройка Соловьёва разделила второе место с корпусом городского Народного университета им. А.Л. Шанявского на Миусах (проект. гр. инж. И.А. Иванов-Шиц, осущ. арх. А.Н. Соколов) [36, с. 12]. В том же году аудиторный корпус был помещён в числе наиболее интересных московских построек в путеводитель, изданный специально для участников V съезда русских зодчих [41, с. 267-271, 278]. В заключение надо добавить, что тип учебного здания с ордерной угловой ротондой, по-видимому, не без влияния успеха аудиторного корпуса МВЖК активно разрабатывался архитекторами в первой половине 1910-х годов. В качестве примеров можно привести конкурсные проекты нового здания УЖВЗ на Волхонке[6], а также здание реального училища К.П. Воскресенского в Подсосенском пер. (арх. И.И. Флоринский, 1914).  
В результате проведённого исследования удалось реконструировать историю формирования комплекса зданий МВЖК на Девичьем поле в диапазоне с 1907 по 1914 годы, а также описать процесс проектирования и строительства аудиторного корпуса, занимающего в этом комплексе ключевое место. Изученные архивные документы и материалы периодической печати позволили уточнить характер вклада привычно упоминаемых в качестве соавторов аудиторного корпуса С.У. Соловьёва и В.Г. Шухова; с опорой на архивные источники удалось внести ясность в вопрос об авторстве соседнего анатомического корпуса МВЖК, по недоразумению приписываемого в литературе С.У. Соловьёву.  


Источники и библиография:
1.     АРАН, ф. 1508, оп. 1, д. 57.
2.     АРАН, ф. 1508, оп. 1, д. 69.
3.     Барановский Г.В. Архитектурная энциклопедия второй половины XIX века. Том II (А—В). Общественные здания. СПб.: Ред. журн. «Строитель», 1908.
4.     Бенуа А.Н. Живописный Петербург // Мир искусства. 1902. № 1. С. 1-5.
5.     ГАРФ, ф. Р4737, оп. 2, д. 590.
6.     ГНИМА, Р13202.
7.     Единый государственный реестр объектов культурного наследия [Электронный ресурс] URL: http://opendata.mkrf.ru/opendata/7705851331-egrkn/#{"tab":"build_table"} (дата обращения: 09.11.2017).
8.     Музей МАРХИ, «Личное дело проф. Голосова Ильи Александровича. Нач. 1920 - оконч. 1945».
9.     Объекты культурного наследия // Портал открытых данных Правительства Москвы [Электронный ресурс] URL: https://data.mos.ru/opendata/530/row/2956160 (дата обращения: 09.11.2017).
10.  Отчёт общества доставления средств Высшим женским курсам в Москве за 1908 год. М., 1909.
11.  Фомин И.А. Московский классицизм // Мир искусства. 1904. № 7. С. 187-198.
12.  РГАЛИ, ф. 680, оп. 1, д. 844.
13.  РГАЛИ, ф. 681, оп. 1, д. 2537.
14.  РГАЛИ, ф. 941, оп. 10, д. 146.
15.  ЦГА г. Москвы, ф. 46, оп. 3, д. 844.
16.  ЦГА г. Москвы, ф. 179, оп. 54, д. 677.
17.  ЦГА г. Москвы, ф. 363, оп. 1, д. 34.
18.  ЦГА г. Москвы, ф. 363, оп. 1, д. 49.
19.  ЦГА г. Москвы, ф. 363, оп. 1, д. 69.
20.  ЦГА г. Москвы, ф. 363, оп. 1, д. 92.
21.  ЦГА г. Москвы, ф. Т-1, оп. 16, д. 950, ед. хр. 2.
22.  ЦГА г. Москвы, ф. Т-1, оп. 16, д. 950, ед. хр. 3.
23.  ЦГА г. Москвы, ф. Т-1, оп. 16, д. 950, ед. хр. 4.
24.  ЦГА г. Москвы, ф. Т-1, оп. 16, д. 950, ед. хр. 6.
25.  Эйхенвальд А.А. Здание Физико-химического института Высших женских курсов в Москве. М., 1910.
26.  Борисова Е.А., Каждан Т.П. Русская архитектура конца XIX—начала XX века. М.: Наука, 1971.
27.  Борисова Е.А., Стернин Г.Ю. Русский неоклассицизм. М.: Галарт, 2002.
28.  Броновицкая Н.Н. Памятники архитектуры Москвы. Архитектура Москвы 1910—1935 гг. / М.: Искусство—XXI век, 2012.  
29.  Вершинина А. Практика формотворчества. К вопросу о скульптурном убранстве московских зданий рубежа веков // Искусствознание. 2001. № 2. С. 582-601.
30.  Ежегодник Общества архитекторов-художников. Вып. 5. СПб., 1910.
31.  Зодчие Москвы времени эклектики, модерна и неоклассицизма (1830-е—1917 годы) / Под науч. рук. А.Ф. Крашенинникова. М.: КРАБиК, 1998.
32.  Зодчий, 1909, № 51.
33.  Зодчий, 1910, № 11.
34.  Ицкович М.А. Мой прадед и его время. Штрихи к портрету. Самара, 2017 (рукопись).
35.  Лисовский В.Г. Архитектура России XVIIIXX века. Поиски национального стиля. М.: Белый город, 2009.
36.  Московский архитектурный мир. Вып. 3. М., 1914.
37.  Нащокина М.В. Архитекторы московского модерна. Творческие портреты. 3-е изд., исправ. и доп. М., 2005.
38.  Печёнкин И.Е. Здание Коммерческого института в Москве. К истории отечественной неоклассики начала ХХ века // Архитектурное наследство / отв. ред. И.А. Бондаренко. Вып. 67. СПб.: Коло, 2017. С. 202-217.
39.  Печёнкин И.Е. Здание Московских Высших женских курсов архитектора С.У. Соловьёва // Наука, образование и экспериментальное проектирование в МАРХИ / Тезисы докладов научно-практической конференции. М.: Архитектура-С, 2009. С. 152-153.
40.  Печёнкин И.Е. Сергей Соловьёв. М.: ИД Руденцовых, 2012 (Архитектурное наследие России).
41.  Путеводитель по Москве, изданный Московским архитектурным обществом для членов V съезда зодчих в Москве / под ред. И.П. Машкова. М., 1913.
42.  Ревзин Г.И. Неоклассицизм в русской архитектуре начала ХХ века. М., 1992.
43.  Торжество освящения аудиторного корпуса Высших женских курсов // Московский строитель. 1913. № 1. С. 2-5.
44.  Хан-Магомедов С.О. Владимир Шухов. М.: С.Э. Гордеев, 2010.
45.  Хроника // Московский строитель. 1913. № 3.
46.  Шухова Е.М. Владимир Григорьевич Шухов. Первый инженер России. М.: Изд-во МГТУ им. Н.Э. Баумана, 2003.




[1] Аудиторный корпус включён в Единый государственный реестр объектов культурного наследия как памятник истории под названием «Здание Высших женских курсов, где в Большой аудитории в 1918 и 1921 гг. Ленин Владимир Ильич неоднократно выступал» (номер в реестре: 771410416480006, учётный номер: 77-46809) [7].
[2] Выражаю благодарность бывшему сотруднику МПГУ, кандидату исторических наук А.В. Юдину за содействие в натурном обследовании здания и доступе к архивным материалам. 
[3] Это далеко не единственный случай ошибочной атрибуции, возникшей в результате неверного прочтения документов: визы согласования на чертежах часто принимают за авторскую подпись. Справедливости ради, стоит сказать, что в списке объектов культурного наследия Москвы анатомический театр фигурирует за авторством А.Н. Соколова, но с неверной датировкой 1909 годом [9].
[4] Чертёж плана здания, согласно новому проекту, отсутствует в архивном деле [24] и хранится в ГНИМА им. А.В. Щусева [6].
[5] Благодарю О.С. Шурыгину за предоставленную ею информацию.
[6] Среди документов дела о постройке аудиторного корпуса МВЖК в фонде Строительного отделения управы по неизвестной причине оказался датированный 1910 г. план надстройки (?) четвёртым этажом здания УЖВЗ на Мясницкой улице [22, л.15а].